Предлагаю вашему вниманию рассказ Луиджи Пиранделло "Хижина" (Capanetta). ПЕревод выполнил мой сын в качестве упражнения для поддержания формы.
Луиджи Пиранделло
Хижина
Сицилийская
зарисовка
Такого рассвета
не было никогда.
Из чёрной хижины
вышла девочка с торчащими надо лбом
взъерошенными волосами и полинялой
красной косынкой на голове.
Пока она шла,
застёгивая поношенное платьице, и
зевала, ещё не высвободившись из пут
сна, она глядела: глядела вдаль, широко
раскрыв глаза, словно бы ничего не
видела.
И там, там, в глубине,
длинная огненно-красная полоса причудливо
переплеталась с изумрудно-зелёной
листвой, простирающейся далеко-далеко.
Всё небо было
усеяно облачками яркого жёлто-шафранового
цвета.
Девочка рассеяно
шла, и вот… понемногу стал виднеться
маленький холм, возвышавшийся справа,
и перед взором его красовались безграничные
морские воды.
Девочка казалась
поражённой, потрясённой этой сценой и
остановилась, чтобы посмотреть, как по
волнам мчатся лодочки, окрашенные
бледно-жёлтым.
Всё было тихо. —
По-прежнему гулял лёгкий ночной ветерок,
волновавший море, и медленно, медленно
поднимался от земли её мягкий аромат.
Немного спустя
девочка повернулась, побродила под этим
робким светом и села, дойдя до края
обрыва.
Она отрешённо
посмотрела на зеленеющую долину,
улыбавшуюся ей снизу, и стала напевать
нежную песенку.
Но вдруг, будто бы
озарённая мыслью, она прекратила пение
и крикнула что было сил:
— Дядь Е́ли! Эй,
дядя Е-е…
Из долины ей ответил
грубый голос:
— Э-гей!..
— Поднимайтесь
сюда!.. Вас хочет видеть хозяин!..
*
Тем временем
девочка возвращалась в хижину, опустив
голову. — Ели поднялся наверх, всё ещё
сонный, с курткой на левом плече и трубкой
во рту — трубкой, которая всегда покоилась
в его зубах.
Едва войдя в дом,
он поприветствовал папу Ками́лло, в то
время как Ма́лия, старшая дочь фермера,
посмотрела своими двумя молниями ему
в лицо так, что её взгляд мог бы пробить
скалу.
Ели ответил на
этот взгляд.
Папа Камилло
выглядел как обрубок человека, толстый,
как бочка.
У Малии, напротив,
было лицо дамы
с картины Паоло Веронезе, и в её глазах
ясно читалась святая простота её сердца.
— Послушай, Ели,
— сказал папа Камилло, — подготовь
фрукты, которые завтра отправятся
господам в город. И чтоб были хорошие!
Если же нет… Ну, видит Бог!
— О, всё время одно
и то же, — ответил Ели, — и вы знаете,
что это всё нужно говорить… в конце
концов… мне!..
— А пока что, —
продолжил папа Камилло и, взяв его за
плечо, вывел из хижины, — пока что… если
тебе ещё раз взбредёт… Хватит. Ты меня
понял…
Ели сделал вид,
что озадачен.
Папа Камилло
спустился в долину.
Лучше и быть не
могло, и молодой человек запрыгнул
обратно в хижину.
— Мы пропали! —
вздохнула Малия.
— Глупости! —
сказал Ели. — Если нам не удастся собрать
хороших фруктов…
— О! Ели, Ели, что
ты хочешь сказать?
— Как, ты не
понимаешь? Мы сбежим.
— Сбежим? —
удивлённо сказала девушка.
— Иначе… — добавил
Ели и провёл поблёскивающим серпом
вокруг шеи.
— Бог мой! —
воскликнула Малия, и по всему её телу
как будто прошла дрожь.
— Этим вечером,
запомни, в семь часов! — сказал Ели и
исчез.
Девушка вскрикнула.
*
Темнело.
Условленный час
приближался, и бледная-бледная Малия,
с губами как два листочка увядшей розы,
сидела у дверей.
Она смотрела на
зелёную равнину, которую заполняла
темнота, и когда в отдалённой деревне
зазвонили к вечерне, помолилась и она.
И это торжественное
молчание казалось священной молитвой
самой Природы!
После долго ожидания
Ели пришёл. На этот раз при нём не было
трубки, и он был несколько оживлённым
и полным решимости.
— Так рано? —
дрожа, спросила Малия.
— На четверть часа
позже, на четверть раньше — это всё
выигранное время.
— Но…
— Чёрт побери! Мне
кажется, сейчас самое время покончить
со всем этим… Ты разве не знаешь, милая,
о чём идёт речь?..
— Знаю, знаю! Даже
слишком хорошо знаю… — поспешила
ответить Малия, которая не могла
привыкнуть к такой опрометчивой
решительности.
Тем временем
раздавшийся вдалеке свисток дал понять
Ели, что повозка готова.
— Туда! — сказал
он. — Моя Мальелла, смелее! И радость,
которая ждёт нас…
Малия вскрикнула
— Ели взял её за плечо, — и пустилась
бегом…
Когда она села в
повозку — вперёд, во весь дух! — она
закричала.
Молодые люди
обнялись и поцеловались — первый раз
в жизни им никто не мог помешать.
*
В девять часов
папа Камилло вернулся из долины и громко
свистнул.
Поспешно пришла
девочка, и прежде чем она успела дойти,
он спросил:
— Где Ели? Ты видела
Ели?
— Хозяин!.. Хозяин!..
— ответила та запыхавшимся голосом,
задыхаясь.
— Что ты хочешь
сказать мне? Да не молчи же! — зарычал
папа Камилло.
— Ели… сбежал…
с Мальеллой…
— …
И хриплый… дикий
звук раздался из глотки папы Камилло.
Он выбежал… вылетел
из хижины. Взял ружьё и выстрелил в
воздух. Девочка смотрела на него, едва
не падая без чувств.
Странным зрелищем
был безумный гнев этого человека.
Исступлённый смех катился с его губ и
терялся в сдавленном хрипе. — Он уже не
понимал, что происходит… Вне себя он
поджёг хижину, словно хотел уничтожить
всё, что напоминало ему о дочери. —
Затем, рассвирепев, с ружьём в руках он
побежал на улицу, где, может быть, надеялся
найти любовников.
*
Этим мрачным
вечером к кровавому небу поднимались
языки пламени…
Дымилась чёрная
хижина, дымилась и трещала, как будто
хотела этим неторопливым треском
попрощаться с бледной, охваченной ужасом
девочкой, которая смотрела на неё, не
отрывая взгляда.
Казалось, что все
её мысли ушли вместе со столбом дыма,
поднимавшегося над её скромным жилищем…
Дымилась чёрная
хижина, дымилась и трещала, а девочка
стояла молча и всё смотрела на тёмный
пепел.
Палермо, 1883 г.
пер. Дм. Котяры, 07.08.2016
